Эфрат стояла у кухонного окна и смотрела, как соседский мальчик гоняет мяч по асфальту. Солнце в Беэр-Шеве плавило воздух, и даже стены дышали жаром. Она не заметила, когда в руках оказался стакан, уже третий за утро, хотя воды в нём не было.
Из гостиной донёсся вой — такой, от которого дребезжат створки в серванте. Яэль. Опять.
Эфрат поставила стакан в раковину, провела ладонью по мраморной столешнице, будто проверяя, на месте ли прохлада, и пошла на звук.
Девочка лежала поперёк дивана, раскинув руки, и колотила пятками по подлокотнику. Лицо красное, волосы прилипли к мокрым вискам.
— Я не хочу, не хочу! Почему она с нами в Хайфу едет? Это наш отпуск! Мой и твой, и папин!
— Яэль, быстро сядь, — Эфрат говорила ровно, но пальцы уже теребили край скатерти. — Мы всё обсудили сто раз.
— Она не моя сестра! Ты её на улице нашла!
С кухни вышла Лири. Маленькая, костлявая, с тёмными кругами под глазами. В руке стакан воды.
— Яэль, хочешь попить? Ты не плачь, — сказала Лири и шагнула к дивану.
Яэль заорала так, что Эфрат вздрогнула:
— Уйди! Уйди! Не подходи ко мне! Ты никто! Мама её из детдома притащила!
Лири застыла. Стакан задрожал в её пальцах.
— Яэль! — Эфрат вырвала у дочери подушку, которую она уже пинала. — Ты вообще понимаешь, что говоришь?
— А что? Что она с нами живёт? Папа её дочкой называет, а я не хочу! Пусть едет к своей маме! У неё есть мама!
Лири осторожно поставила стакан на край стола, развернулась и ушла в детскую. Тихо, будто её и не было.
Яэль завыла с новой силой — тягуче, длинно, без слёз.
Эфрат почувствовала, как в груди поднимается что-то чёрное, липкое. Она вышла на балкон, закурила. Руки дрожали. Внизу проехала старая «Мазда», у которой вечно чихал двигатель. Через дорогу в тени акации лежал пёс, высунув язык.
Сзади щёлкнула дверь. Эфрат обернулась.
На пороге стояла её мать. Мирьям. Семьдесят четыре года, пергидрольные кудри, поджатые губы.
— Тома, что тут творится? Я ещё с лестницы слышала — девочка аж захлёбывается.
— Мама, не начинай. Я сама.
— Что ты сама? Ты уже полгода сама — и что? В доме дурдом. Ты зачем с ней возишься? У неё отец есть!
Эфрат затянулась глубже, чем следовало.
— Отец у неё — мой муж, если ты забыла.
Мирьям фыркнула, будто ей под нос поднесли прокисшее молоко.
— А! Одна девочка у вас уже есть. Своя. Яэль? Что она, не твоя? А в доме вой, крики, ребёнок бледный ходит. Погляди на Лири — ну кто так на дитя смотрит? Волосы нечёсаные, одни кости. Ты бы к своему ребёнку присмотрелась!
— Какому своему? — Эфрат вдавила окурок в жестяную банку. — Яэль сыта, обута, на танцы ходит.
— А ревёт чего?
— Потому что её никто не спрашивает.
— Потому что мать ей другую подсунула!
В комнате что-то грохнуло. Эфрат кинулась внутрь.
Яэль стояла возле стола, стакан валялся на полу, вода тёмной лужей расползалась по кафелю. Лири прижималась к стене, сжимая в руках собственную кофту.
— Она на меня воду вылила! — закричала Яэль бабке. — Она на меня! Бабушка, выгони её! Выгони!
Мирьям повернулась — медленно, как в театре, — и бросила Лири:
— Иди в свою комнату, подкидыш. Нечего тут.
Эфрат шагнула вперёд. Босой ногой в лужу. Холодная вода обожгла ступню.
— Мама, ты сейчас же уйдёшь. Прямо сейчас.
— Ах вот как? Из-за дворняжки? Из-за чужого ребёнка родную мать гонишь?
— Из-за того, что ты моему ребёнку говоришь «подкидыш». Другому. Обе — мои, слышишь? Обе.
Мирьям взяла сумку. Ручка у неё выскочила из паза уже не в первый раз — Эфрат слышала, как та щёлкнула.
— Спасибо, доченька. Помни, кто тебя рожал.
— И это помню. Поэтому и прошу уйти.
Яэль метнулась к бабке, обхватила её ноги.
— Бабушка! Не уходи! Бабушка, я с тобой! Забери меня!
— А ну-ка, цыпа моя, — Мирьям наклонилась и поцеловала её в макушку, — бабушка за тобой вернётся. Вот просто уймётся мама, и вернусь.
Яэль выла, а Мирьям уже стояла в прихожей, дёргая дверь. Эфрат разглядела: на сумке, у самой «молнии», прицепился старый автобусный талон. Она хотела сказать об этом, но промолчала.
Дверь хлопнула. Вой оборвался, будто кто-то выключил телевизор.
В квартире стало тихо.
Эфрат пошла в детскую. Лири сидела на полу, спина прямая, как доска. Перед ней — раскрытый рюкзак. Внутри лежали вещи: трусики, футболка, та самая кофта. И плюшевый медведь — коричневый, облезлый, с разорванным ухом.
— Ты куда? — спросила Эфрат, хотя всё поняла.
— Не знаю. Но я вам мешаю. Я уйду, и тогда Яэль перестанет… — Лири замолчала.
— Ты жила у нас четыре года.
— И что? У меня же есть мама. В Тель-Авиве. Она… она мне звонила. Сказала, что папа может меня забрать, что мы будем вместе на каникулах. Что она приедет на праздник.
Эфрат опустилась на корточки рядом с девочкой.
— Лири. Она не приедет. Она уже два года обещает на каждый праздник. Мы её не видели с тех пор, как она оставила тебя у нас.
— Но папа говорит…
— Папа говорит «посмотрим». И уходит к себе в комнату с ноутбуком.
Лири сжала медведя. Лапа у него провисла — нитка, из которой торчал край наполнителя.
Эфрат в тот вечер долго стояла у стола, глядя на телефон. Потом набрала мужа.
— Галь. Ты где?
— В офисе. А что?
— У нас Яэль сегодня на стол перевернула стакан. Лири закричала. Твоя мама ушла, хлопнув дверью. Я на балконе скурила четыре сигареты за час, и у меня рука до сих пор трясётся.
Пауза.
— Ты это к чему?
— К тому, что твоя первая жена вышла замуж в Хайфе и не берёт трубку, когда Лири звонит. А ты говоришь, что всё наладится.
— Ну, наладится. Время нужно.
— Галю. Четыре года, три месяца и шестнадцать дней. Я устала. Я не справляюсь.
— А я, по-твоему, что делаю? Я работаю на две ставки. Чтобы у нас было всё.
— А у нас ничего.
— Неправда.
— Тогда приезжай и посмотри. Или приезжай и останься. Или приезжай и забери её к себе… нет, у нас с тобой один дом. Тогда просто приезжай.
В трубке — не то вздох, не то шум холодильника.
— Том, мне надо заканчивать.
— Нет.
— Я перезвоню.
Он перезвонил, но позже. И не для того, чтобы говорить. А чтобы сообщить, что купил билеты в Эйлат на весь следующий месяц — «надо же отдохнуть, выспаться, прийти в себя». С собой не звал.
Эфрат положила телефон на стол. Взяла с подоконника пустую жестяную банку, выбросила в мусорное ведро. Открыла окно. В комнату вошёл ветер — горячий, сухой, пропахший пылью и эвкалиптом.
Она вспомнила, как впервые привела Лири в эту квартиру. Девочка тогда встала посреди зала, обхватила себя руками и спросила: «А мне можно тут сесть?» У Эфрат на глазах защипало. Она постелила ей в детской на нижней койке, а ночью подошла к двери и слушала. Лири дышала ровно, но бельё на ней было мокрое.
Яэль тогда ещё смеялась. Показывала Лири свои куклы. А потом увидела, как Эфрат расставляла на полке Лирину обувь, и затихла. Всё началось с ботинок. Две пары рядом. Чужие.
Через неделю Эфрат сидела на кухне, когда в дверь позвонили. На пороге стояла Мирьям. На руках у неё — авоська с гостинцами: печенье, кофе, пирог в фольге.
— Я к Яэлечке. Пусть хоть ребёнка поцелует бабушка, если ты не даёшь.
— Мам, я не буду больше объяснять. Хочешь видеть Яэль — приходи. Но Лири будет сидеть с нами за одним столом.
— Хватает наглости учить мать.
— Не хочешь — не приходи.
Мирьям зашла. Сняла туфли, поправила кудри у зеркала. Потом достала из авоськи пирог, сунула в микроволновку, как в собственном доме.
Яэль выползла из комнаты, прижалась к бабке.
— Бабушка, она опять дышала на меня ночью. Я просыпалась.
— Кто?
— Она. — Яэль кивнула на Лири.
Лири стояла у балкона, не двигаясь.
— Яэль, — сказала Эфрат, — если Лири дышит, значит, она живая. Претензия не принята.
Мирьям покачала головой:
— Смешно тебе? А ребёнку не до шуток.
— Садись за стол. Пирог сам себя не съест.
За столом Лири ела мало. Эфрат подливала ей в чай молоко — Лири любила молоко в чае. Яэль за этим наблюдала.
А потом, когда все встали, Яэль подошла к Лири и сказала, глядя в пол:
— Это моя бабушка. Ты свою бабушку съела? Она тебя бросила, да? Мама твоя бросила, а теперь хочешь мою забрать?
Эфрат выронила полотенце.
— Яэль! Откуда это?
— Бабушка так говорит. Она говорит, что Лири всем мешает. Что если бы мамы её любили, они бы не оставили её.
Тянулось до конца месяца, как хвост у ящерицы. Эфрат не спала. Она лежала с открытыми глазами и слушала, как Лири на верхней койке вертится, как скрипят пружины под худеньким телом. Яэль в соседней комнате разговаривала во сне.
Галь иногда приезжал домой за сменой рубашек. Эфрат выходила к нему в прихожую, стояла молча, пока он рылся в шкафу. Один раз он спросил: «Что с тобой?» — и сам же ответил: «Опять? Я устал, Том. У меня завтра утром самолёт».
Утром Эфрат сделала то, что откладывала четыре года. Открыла ноутбук, нашла номер адвоката — знакомой женщины из Ашкелона, которая вела семейные дела. Набрала.
— Я хочу оформить опеку над Лири. Полностью. Без отца. Без биологической матери. У них нет возражений, когда речь о деньгах, они просто не забирают её.
Слушала, кивала, записывала на стикере: «Нотариус. Справка из школы. Ходатайство в суд по семейным делам в Беэр-Шеве».
В тот же день позвонил Галь.
— Том, я не понял. Это серьёзно?
— Ты сам сказал — «устал». Я тоже. Только я хочу устать на своих условиях.
— Ты не можешь её забрать.
— Могу. Она уже моя. Просто теперь у меня будет бумага.
— А как же Лири? Что она скажет?
— Она скажет, что не против. Я уже спросила.
— Том, я не отдам. Я работаю, я приеду…
— Ты не работаешь на нас. Ты прячешься. Вот сейчас спрятался в Эйлат. А я сижу здесь с двумя твоими девочками.
— Одной.
— Двумя. Ты путаешь.
В трубке треснуло — не то связь, не то что-то в его голосе.
— Я завтра буду. Не делай ничего.
Назавтра он действительно приехал. Поставил чемодан у двери, снял кепку, сел на стул в прихожей, будто чужой. Ему понадобилось полчаса, чтобы подняться в детскую.
Эфрат слушала снизу. Сначала тихий голос Галь. Потом голос Лири — высокий, но ровный. Потом Яэль: «Папуль, папуль, я так скучала, смотри, я нарисовала море, и нас, и тебя». И Лири сказала что-то совсем тихо, Эфрат не разобрала.
Через месяц Эфрат подала в суд. Галь сначала возражал, потом перестал. Через четыре месяца её вызвали в канцелярию — подписать последнюю форму.
Выходя из здания, она посмотрела на папку. Синяя, плотная, с пластиковым карманом. Внутри — свидетельство.
Вечером они с девочками ели мороженое на балконе. Яэль капризничала, что ей попался фисташковый. Лири сидела, обхватив вазочку, и смотрела, как зажигаются окна в доме напротив.
— Можно мне сегодня на нижней койке? — спросила она тихо.
— Почему? — удивилась Эфрат.
— Хочу как раньше. Когда я только приехала.
Эфрат провела по волосам Лири.
— Можно. Только знай, что наверху тоже никто не дышит.
Лири подняла на неё глаза. В губах у девчонки дрогнуло что-то, похожее на улыбку.
Позже из своей комнаты вышла Яэль. Долго стояла в дверях. Потом прошла в спальню к Лири, села на пол рядом с кроватью и принялась раздевать куклу.
— Помоги, — буркнула она, не глядя.
— Кого раздевать? — спросила Лири.
— Её. Я ей шарф завязала неправильно. А она твоя кукла теперь.
Лири сползла с кровати. Девчонки сидели на полу, колени к коленям. Длинные тени от лампы перечерчивали их спины.
Эфрат закрыла дверь и пошла на кухню. Достала синюю папку, проверила, на месте ли документ. В кармане зашуршал старый автобусный талон — она так и не сняла его с сумки до конца.
Она положила талон в мусор. Налила воды. Выпила до дна.
В квартире было тихо. Только где-то у соседей гудел телевизор, и сквозь стену доносился всхлип. Может, кошка. Может, ребёнок. А может, из телевизора — там как раз показывали бесконечную передачу про тех, кто нашёл друг друга через сорок лет и не пришёл.
