Теща вышла из банкетного зала, прижимая к груди сумочку из крокодиловой кожи, а я остался стоять у стола с перевёрнутым наполеоном на рубашке.
Рубашка была новая. Белая. Катя выбирала её три недели — не на Привозе же брать, ездили в «Форум» на проспекте, мерили, спорили по воротнику. И вот теперь по ткани расползалось жирное масляное пятно с кусками бисквита, а Ольга Дмитриевна эффектно уходила через вращающиеся двери, будто королева, которая только что помиловала холопа, швырнув ему объедки.
Катя стояла рядом. Её платье тоже пострадало, но она даже не пыталась отряхиваться. Просто смотрела на закрывшуюся дверь и дышала так, будто пробежала десять километров.
Я снял рубашку прямо там, в пустом коридоре ресторана «Вена» на Лычаковской. Остался в футболке.
— Андрей… — Катя тронула меня за плечо. — Не надо.
Я не ответил.
Телефон уже был в руке. Номер нотариуса Веры Степановны я нашёл быстро — благо, она же и оформляла дарственную на дом три года назад, когда Ольга Дмитриевна предложила «сделать всё по-божески, не жди, пока мать помрёт».
Через пятнадцать минут я знал, что доверенность на продажу моего дома ещё действует. А ещё — что Ольга Дмитриевна нашла покупателя. Два месяца. Два месяца за моей спиной она водила людей по комнатам, пока мы с Катей работали во Львове, приезжая на дачу только на выходные.
— Андрей… — снова позвала Катя. — Что ты задумал?
— Счёт, — сказал я. — Просто счёт. Один-один.
Вера Степановна из нотариальной конторы на Чайковского сработала быстро: отмена доверенности — дело пятнадцати минут, если платишь за срочность. Покупателей — семейную пару из Тернополя — я отыскал уже к обеду следующего дня. Они успели осмотреть дом три дня назад, до юбилея, и сразу отдали задаток. Триста тысяч гривен. Ольга Дмитриевна забрала деньги в тот же день.
А вечером после осмотра швырнула в меня наполеоном.
Потому что я сказал тост.
Я поднял бокал и сказал: «Спасибо Кате. Без неё я бы этот юбилей не пережил».
И Ольга Дмитриевна резко поджала губы. Поставила бокал. Взяла с блюда кусок торта — того самого, что Катя сама пекла два дня, потому что свекровь заказала десерт «на два кило меньше, чем надо, ну извини, я думала, вас будет двенадцать, а не двадцать пять».
И швырнула.
Дом в Брюховичах. Сосны за участком. Яблоневая аллея, которую сажал ещё отец Ольги Дмитриевны.
Я приехал туда утром.
Ольга Дмитриевна завтракала на веранде. Чай в серебряном подстаканнике, гренки с абрикосовым вареньем — картинка из советского журнала «Работница». Увидела меня — лицо сделала каменное.
— Пришёл? Извиняться будешь?
— Нет, — я сел напротив без приглашения. — Ты вчера бросила торт в меня. Сегодня я отменил доверенность на продажу этого дома. Счёт один-один. Хочешь продолжать?
Она не закричала. Это было хуже — она неторопливо опустила нож на скатерть и подняла на меня глаза. Холодные, как вода в колодце.
— Ты не посмеешь. Это мой дом.
— Это мой дом, Ольга Дмитриевна. По дарственной. Ваше право проживания я не оспариваю. Но продать за моей спиной вы его не сможете.
— Я уже потратила задаток, — бросила она.
— Вернёте.
— На что?!
— На то, что брали, не имея права.
Она встала. Высокая, прямая — бывшая завуч, привыкшая, что перед ней вытягиваются по струнке.
— Ты хоть понимаешь, куда ушли деньги? — спросила она с расстановкой.
— Пока нет, — сказал я. — Но я слушаю.
И она рассказала.
Деньги ушли Соне. Младшей дочери. У Сони — кризис: салон маникюра на Клепарова трещит по швам, аренду подняли вдвое, клиентки ушли в центр. Срочно нужно было закрыть долг по кредиту. Мать не могла смотреть, как дочь плачет.
— Хорошо, — сказал я. — Тогда Соня пусть и возвращает.
— Ты с ума сошёл? Это помощь родному человеку!
— А я кто?
Ольга Дмитриевна сжала губы.
За окном зашлась лаем соседская собака. Пёс по кличке Бровко — старый уже, глуховатый, но на чужих всё равно реагирует. Сейчас, правда, чужим был я.
— А ещё, — продолжил я, — на часть денег куплены часы.
Я выложил на стол коробку. Золотые часы, которые Ольга Дмитриевна вчера вручила мне под аплодисменты гостей. Тяжёлые, с гравировкой на задней крышке: «Сыну в день юбилея». Она всегда называла меня сыном. С первой встречи. Это подкупало — я своего отца не знал, мать умерла рано. А тут — целая семья. Готовая принять.
— Забирайте. Сдайте в ломбард. Вернёте покупателям.
— Это подарок! — её голос сорвался на визгливые ноты.
— Подарок, купленный на чужой задаток за мой дом. Это называется не подарок, Ольга Дмитриевна. Это называется по-другому.
Она схватилась за сердце. Я видел этот жест десятки раз. Он всегда работал: все бросались к аптечке, к телефону — «скорую!». Я не двинулся с места.
— Телефон на столе. Хотите — звоните. Но сначала — список, куда ушли деньги. Я еду к нотариусу оформлять возврат задатка.
Она не вызвала скорую. Она села обратно в кресло и заплакала. Горько, по-бабьи.
— Ты из-за неё от семьи отказываешься.
— Нет, — я встал из-за стола. — Я отказываюсь быть ковриком, о который все вытирают ноги. При всём уважении.
Вечером я сидел на кухне нашей львовской квартиры и смотрел, как Катя перебирает гречку для утренней каши сыну. Мишка спал в соседней комнате, включив ночник-черепаху. Обычный вечер. Только чай остыл.
— Я отменил доверенность, — сказал я.
Она не удивилась. Она ждала.
— Андрей… Ты когда-нибудь задумывался, почему я пять лет это терплю?
Я отодвинул чашку.
— Потому что я не давал тебе выхода.
— Потому что я люблю тебя, — Катя подняла глаза. — А ты каждый раз говорил: «Ну это же мама, ну потерпи, ну она отойдёт». И я терпела. День рождения Мишки, когда она сказала гостям: «Катя испекла торт сама, у нас пока денег на нормальный не хватает». Новый год, когда подарила мне халат на три размера больше и при всех добавила: «На вырост». Юбилей…
Она не договорила.
— Я знаю.
— Если ты сейчас красиво всё решишь, а через месяц снова…
— Не будет «снова».
— Слова.
Я достал телефон и показал ей сообщение, отправленное час назад Ольге Дмитриевне и Соне: «С завтрашнего дня любые вопросы — только через меня. Катю вы не трогаете. В дом без приглашения не приходите. Внука видите только в моём присутствии. Сделка отменена. Задаток возвращаете. Вопрос закрыт».
Катя прочитала дважды. Потом встала, налила свежий чай — и только тогда я заметил, что у неё дрожат руки.
— Ты правда готов?
— Я жалею только об одном, — сказал я. — Что не сделал этого раньше.
Через два дня я встретился с покупателями в кофейне у Оперного. Пара из Тернополя — молодые, лет тридцати, оба в растянутых свитерах и с глазом, горящим тем самым ремонтным огнём. Они уже мысленно переклеили обои в гостиной и сломали стенку между кухней и верандой.
— Я не знал о сделке, — сказал я сразу. — Доверенность отозвана. Задаток верну. Вот расписка, вот мои паспортные данные.
Мужчина — высокий, плечистый, с наколкой на пальцах, явно из тех, кто привык решать вопросы быстро, — сначала набычился. Но когда я выложил на стол план возврата с конкретными датами, он остыл.
— А если не вернёте?
— Тогда взыскивайте с того, кто взял задаток. Я вам даже адрес дам.
Он усмехнулся.
— Серьёзный вы.
— Устал быть несерьёзным.
Деньги пришлось выбивать по частям. Соня орала в трубку, что я «разрушаю семью», что «мама инфаркт заработает», что «Катя тебя настроила, ты же раньше нормальным был». Я слушал спокойно — впервые за годы нашей общей жизни меня не трясло от этого визга.
Сто пятьдесят тысяч Соня отдала после того, как я пообещал подать заявление о мошенничестве — доверенность-то на продажу была, но покупатели не знали, что собственник не в курсе сделки. Часы я сдал в ломбард на Подвальной. Потерял на этом почти двадцать процентов, но оставшуюся сумму перевёл покупателям в тот же день. Ольга Дмитриевна доплатила разницу со своей пенсии и сбережений — и три месяца потом жаловалась всем родственникам, что «Андрей оставил мать без копейки».
Катя молчала. Но однажды утром я проснулся и обнаружил, что она больше не вздрагивает, когда звонит мой телефон.
Ольга Дмитриевна пришла через месяц.
Без звонка. Утром воскресенья. Я открыл — она стояла на пороге с пакетом из «Сільпо» и с таким выражением лица, будто это мы перед ней виноваты.
— Я к внуку.
— Нет, — сказал я.
— Ты с ума сошёл? Я бабушка! Имею право!
За моей спиной Катя замерла с полотенцем в руках. Мишка выглянул из комнаты. Я мягко направил его обратно:
— Малыш, поиграй пока. Папа сам.
И закрыл дверь в детскую.
Ольга Дмитриевна смотрела на меня с ненавистью — такой чистой и незамутнённой, что становилось почти легко. С врагом проще, чем с тем, кто притворяется любящим.
— Я принесла твой любимый медовик, — она достала из пакета коробку. — Давай поговорим по-человечески.
— По-человечески — это вы извиняетесь перед Катей. За юбилей. При мне. Без «но». Без «он сам виноват». Чётко и ясно.
Она поджала губы — знакомо, до боли, сотни раз я видел эту гримасу за семейными ужинами.
— Я не собираюсь унижаться.
— Тогда разговор окончен.
Я закрыл дверь.
Руки тряслись. Я стоял в коридоре и слушал, как затихают её шаги по лестнице. Катя подошла сзади и тронула меня за локоть.
— Ты как? — спросила она.
— Не знаю, — честно сказал я. — Как будто впервые за пять лет выдохнул.
Видео с юбилея попало в семейный чат через два дня. Кто-то из гостей снимал Катин тост на телефон. В кадре я поднимаю бокал, говорю слова. Потом резкое движение — Ольга Дмитриевна хватает торт. И бросок. Кадр смазывается, слышен звон посуды.
Раньше я бы попросил удалить. Сейчас — сам переслал в общий чат родственников с коротким комментарием: «Вот причина, по которой Ольга Дмитриевна больше не приглашена в наш дом. Все вопросы ко мне».
Чат молчал минуту. Две. Три.
Потом дядя Юра из Черновцов написал: «Оля, це перебір».
Тётя Света: «Андрей, я на твоём месте вообще бы заявление написал».
Николай Петрович, отец Ольги Дмитриевны — старый уже, под восемьдесят, с трудом набирает сообщения одним пальцем, — вдруг выдал: «Оля, ты сама себя наказала. Я тебе ещё в девяносто третьем говорил — уймись по-хорошему».
Соня тут же разразилась возмущённой тирадой — но её уже никто не слушал.
Катя сидела рядом со мной на диване и смотрела на экран.
— Странно, — сказала она.
— Что?
— Все эти годы я думала, что против меня — целая семья. А оказалось — просто она одна.
— И Соня, — добавил я.
— Соня — это её продолжение. Она не отдельно.
Извинение состоялось через два месяца. Ольга Дмитриевна согласилась только когда поняла, что внука она не увидит вообще. Мы встретились в нейтральном месте — в «Копальне кави» на Рынке. Она сидела за столиком, прямая, в неизменной серой броши, и смотрела мимо нас.
— Катя, — начала она ровным голосом. — Я погорячилась. Бросила в тебя торт на глазах у людей. Это было… неправильно.
Катя слушала. Пауза затянулась.
— Я услышала, — сказала она наконец. — Простить пока не могу.
Ольга Дмитриевна вздрогнула, хотела что-то возразить — и промолчала. Просто кивнула.
Через год после того юбилея мы сидели на веранде того самого дома. Катя пекла медовик сама — неровный, с подтёкшим кремом, с криво нарезанными коржами. Я смотрел, как она вытирает руки о фартук, и думал, что никогда в жизни не видел ничего красивее.
— Слушай, — сказала она, ставя чайник. — А если бы она тогда не бросила торт? Если бы просто сказала очередную гадость — ты бы тоже отменил сделку?
Я честно подумал.
— Не знаю. Может, и нет. Может, опять спустил бы на тормозах.
— То есть надо было швырнуть в тебя наполеоном, чтобы ты проснулся?
— Выходит, так.
Катя усмехнулась.
— Тогда спасибо этому наполеону.
В кармане пиликнул телефон. Сообщение от Ольги Дмитриевны — теперь она писала редко, коротко, без привычного давления. «Перевела деньги за коммуналку. Будьте здоровы. Мама».
Я показал Кате экран.
— «Мама» без подписи «твоя». Прогресс.
— Наверное, — она села рядом и положила голову мне на плечо. — А ты?
— Что я?
— Ты её простил?
Я смотрел на яблоневую аллею за окном. Отец Ольги Дмитриевны посадил её в пятьдесят седьмом, когда вернулся из армии. С тех пор здесь выросло три поколения — одно сменяло другое, а яблони всё стояли.
— Не знаю, — сказал я. — Я вообще не уверен, что прощение — это главное.
— А что главное?
— Что я больше не боюсь звука её шагов.
Катя ничего не ответила. Просто взяла нож и разрезала медовик. Криво, как всегда. Но это был наш торт. И никто не собирался никуда его швырять.
