Я стояла у плиты и снимала пену с бульона, когда на столе задрожал его телефон. Просто зазвонил, просто экран засветился. Я даже не хотела смотреть. Правда. Хотела просто отодвинуть, чтобы не мешал. Но глаза сами зацепились за фразу: «Скучаю по твоим рукам. Когда опять вырвешься от неё?»
За окном пекло львовское лето, из двора несло нагретой плиткой и цветущей липой, а я стояла с деревянной ложкой в руке и чувствовала, как пальцы леденеют. Борщ на плите кипел, булькал, забрызгал плиту — а я не могла пошевелиться.
Тридцать два года замужем. Двое взрослых детей. Квартира на Зелёной, которую мы обставили не сразу, а по кусочку — сначала кухня, потом прихожая, потом шторы, которые выбирали вместе, потому что дешёвые рвать не хотелось, а на дорогие ещё надо было отложить. Дача в Брюховичах, где Андрей сам клал забор и ворчал, что грядки — это бабство, но каждую весну первым брал лопату.
И вот телефон светится, а на нём — не моя жизнь.
Я тогда сняла фартук, сложила его. Не кинула. Просто сложила и положила на табурет. Села. Подождала.
Андрей вернулся в половине седьмого. Он вошёл, глянул на меня, потом на стол — там лежал телефон, экраном вверх. И не стал ничего говорить. Сел напротив, как будто из него спустили воздух.
— Сколько? — спросила я только.
Он потёр подбородок. Не ответил.
— Скажи хотя бы сколько, — повторила я, и голос был чужой, плоский, как лезвие.
— Мы просто… — начал он.
— Не надо «просто». Я не про «просто» спросила.
И тогда он выдал то, что, наверное, носил в себе давно:
— Я уже давно не был с тобой счастлив.
Как будто это что-то объясняло. Как будто тридцать два года можно списать одним этим предложением. Я не закричала. У меня в этот момент болело не в груди. У меня болели ладони — так сильно я сдавила край стола.
Дети узнали быстро. Богдан приехал в тот же вечер, хотя я просила не приезжать. Юстина пришла на следующий день после смены в аптеке. Она остановилась в дверях, посмотрела на отца и сказала только одну фразу:
— Мама тебе борщ не солила три десятка лет, и ты всё ел. А теперь, значит, руки по тебе соскучились?
Он начал мямлить про чувства, про то, что «само вышло». Юстина перебила:
— Ты на маму не переводи. Ты про дачу теперь не заикайся.
Именно тогда я впервые подумала про дачу всерьёз.
Развод был не громким. Без драк, без милиции. Просто бумаги, нотариус, суд. Квартиру мы продали — иначе никак. Мне хватило на маленькие две комнаты на Левандовке, на четвёртом этаже без лифта. Окна выходят на трамвайные пути. По утрам я просыпаюсь от звона — сначала злилась, потом привыкла. Зато свой балкон, и на нём можно утром пить кофе.
А вот дача осталась висеть. Андрей хотел её продать: мол, зачем нам дача после всего. Я упиралась. Там наша смородина, которой я пять лет назад насадила два ряда. Там яблони — старые, но яблоки сладкие. Там летняя кухня, где я солила огурцы. Я не могла вот так взять и вычеркнуть это место.
Тогда он и выставил условие: пусть я выкупаю его долю. Половина от оценочной стоимости. Сто двенадцать тысяч гривен.
Этих денег у меня не было. Я работала медсестрой в третьей городской больнице, получала восемь тысяч триста в месяц. Андрей знал это лучше меня. Поэтому и предлагал продать: он думал, я сломаюсь.
Я не сломалась. Я начала печь.
Первые два торта — на день рождения соседки. Она попросила скромно, я испекла «Сметанник». Потом подруга с работы заказала медовик. Потом — её сестра. Потом пошли чужие люди. Я пекла по ночам, после смен. Бисквиты, суфле, маковые рулеты. На кухне пахло ванилью так, что, заходя в подъезд, соседский мальчик кричал: «Знову у тётки Оксаны торти!» — я высовывалась из окна и махала ему. За год я заработала столько, сколько на больничной ставке не накопила бы и за пять.
И вот в пятницу, спустя тринадцать месяцев, я сидела у нотариуса. В папке передо мной лежала квитанция о переводе. Сто двенадцать тысяч. Ровно столько, сколько он назначил за мою тишину.
Я приехала на дачу в субботу утром. Привезла с собой новый замок. Вкрутила его, не торопясь, — старый скрипел ещё с прошлой осени, когда сарай перекашивало от морозов. Потом сложила все его вещи: удочки, старый катушечный магнитофон, в котором заедала кассета, синий ящик с инструментами, рыбацкий стул. Всё это составила в сарае, аккуратно накрыла старой клеёнкой. Ключ от сарая положила под коврик у входа.
Он приехал через час.
Я услышала, как хлопнула дверца машины. Вышла на крыльцо. Андрей стоял у калитки и дёргал её. Замок не поддавался.
— Оксана, что за ерунда? — крикнул он. — Открой.
Я подошла, но калитку не открыла. Протянула ему копию квитанции через забор.
— Что это?
— Твоя доля, — ответила я. — Сто двенадцать тысяч. Уже на твоём счёте. Можешь проверить.
Он замер. Переводил взгляд с бумаги на меня, потом на новый замок.
— Ты что, выкупила её?
— Выкупила.
— Откуда у тебя столько?
Я посмотрела на грядки, где начинала краснеть клубника.
— Торти. Я пекла торты, Андрей. Каждый день. Чтобы ты сюда больше не вошёл.
Он стоял и мял квитанцию. Потом тихо спросил:
— А вещи мои?
— В сарае. Ключ под ковриком. Заберёшь, когда будет время.
Я повернулась и пошла к дому. У крыльца остановилась, обернулась ровно на секунду.
— Смородину в этом году не трогай. Она моя.
И закрыла дверь.
Вот так я и осталась. Стояла на кухне, где пахло свежей глазурью и старым деревом, и смотрела через окно, как он вытаскивает из сарая удочки. Слышно было, как соседский пёс за забором залаял — и тут же смолк, словно понял, что чужой уходит.
А я открыла холодильник, достала банку с вишнёвым вареньем и съела ложку прямо так, без хлеба. И впервые за долгое время мне было совершенно не холодно.
