Константин скомкал листок и швырнул его в угол прихожей.
— Вы уволены. Собирайте вещи.
Дина молча смотрела на скомканную бумагу. Он ждал оправданий, слёз, мольбы — обычного набора, который выдают наёмные работники, застигнутые врасплох. Но она просто присела, подняла рисунок и аккуратно расправила его на колене.
— Вы хотя бы посмотрите на него, Константин Дмитриевич.
— Я уже посмотрел. Мой сын в грязи по колено. В саду, куда я вложил больше трёх миллионов рублей ландшафта. В день, когда я жду партнёров из Абрау-Дюрсо на ужин. Вы понимаете, что сотворили?
— Понимаю. Разрешила детям быть счастливыми.
Он задохнулся от такой наглости и выхватил рисунок у неё из рук.
Три детские фигурки вокруг дуба. Мальчик в луже. Небо жёлтым карандашом. Ничего особенного — обычная мазня семилетнего Лёни.
И тут его рука дрогнула.
У мальчика на шее, криво заштрихованное синим, темнело родимое пятно. Точно такой же формы, как у самого Константина. Только вот незадача — Лёня ни разу не видел отца с расстёгнутым воротом. На людях Константин всегда в рубашке и при галстуке. В бассейне — в футболке для плавания. Даже дома.
О том пятне знала только покойная мать. Да ещё жена — но та уехала к сестре в Вологду полгода назад и возвращаться не обещала.
— Лёня, — подозвал он сына. Голос сел, будто после долгого молчания. — Кто сказал тебе нарисовать это пятно?
Мальчик пожал плечами:
— Никто.
— А что сказала Дина?
— Чтобы мы нарисовали, где папа был бы самым-самым счастливым.
Константин поднял глаза на женщину. Та стояла, уже держа в руках потёртый чемодан — видимо, собрала заранее, знала, к чему идёт.
— Это ваша игра? — тихо спросил он. — Учить детей сопливой сентиментальности?
— Нет, — так же тихо ответила она. — Я учила их памяти. Той самой, которую вы заперли на замок много лет назад. Вон в том сарае.
Она указала в окно. Туда, где за старой теплицей темнела покосившаяся дверь. Сарай, построенный ещё прежним хозяином участка, каким-то одиноким стариком. Константин, купив землю, просто приказал снести дом. А сарай остался — руки не дошли.
— Вам-то откуда знать, что там? — усмехнулся он, пытаясь вернуть себе привычную интонацию хозяина жизни. — Вы у меня работаете без году неделя.
— Там замок, который открывается ключом от почтового ящика, — спокойно сказала Дина. — Дети случайно нашли. Внутри коробка с фотографиями. И письмо.
Она надела пальто.
— Письмо лежит на видном месте, — добавила она. — Под красным детским ведёрком.
И замолчала.
Константин вышел во двор. Мимо гаража с двумя автомобилями — чёрный «Гелендваген» и «Порше» жены, который она так и не забрала. Мимо беседки из итальянского мрамора. Мимо альпийской горки, выложенной дизайнером за бешеные деньги. Сейчас всё это казалось ему декорацией, которую вот-вот свернут и унесут.
Замок на сарае действительно поддался ключу от ящика. Внутри пахло пылью, старой древесиной и чем-то ещё — едва уловимым, как запах летнего ливня. На полке стояло ведёрко, ярко-красное, облупившееся, с нарисованным грибом. Рядом — резиновые сапожки, совсем крохотные.
Константин взял в руки жестяную коробку, открыл.
Фотографии. Десятка два, не меньше. Чёрно-белые, с обтрёпанными уголками. И на каждой — он сам. Лет пяти. В этих самых сапожках, в этом самом ведёрке. Сияющий, хохочущий, чумазый — с головы до ног в глине. Бежит по лужам. Лезет в крапиву за мячом. Ест немытую клубнику прямо с грядки, и сок течёт по подбородку.
Он не помнил ни одного из этих мгновений. Помнил другое: как в восемь лет случайно испачкал рубашку за обедом и мать не разговаривала с ним три дня. «Мы — Воронцовы. Мы всегда чисты и безупречны».
В десять она выбросила его коллекцию стеклянных шариков. В двенадцать — запретила футбол, потому что там пачкают форму. В пятнадцать отправила в закрытый пансионат в Швейцарии: «Там из тебя сделают настоящего наследника».
Под фотографиями лежал сложенный вчетверо листок. Константин развернул его, вдохнул запах старой бумаги и ещё чего-то родного, что не мог опознать.
Почерк отца. Твёрдый, с завитушками вокруг заглавных букв.
«Костя, сын.
Если ты это читаешь — значит, наступил день, когда ты забыл себя. Мои попытки остановить твою мать ни к чему не привели. Она сказала: либо я принимаю её правила воспитания единственного наследника, либо она подаёт на развод и отсуживает тебя.
Я сдался. Не от слабости. От трусости.
Но эти снимки я спрятал. Всё ждал, что придёт момент. Я хотел, чтобы однажды, когда ты повзрослеешь, ты увидел, каким могло быть твоё детство. Каким оно и было — пока не вмешалась её идея о „безупречном наследнике“.
Я хотел, Костя, чтобы ты вырос. Не в идеального. А в живого.
Прости, что не сумел. Целую, папа».
Отец умер, когда Константину было девять. Внезапно. Сердце. Мать заперлась в спальне на сутки, а потом вышла — строгая, с прямой спиной и сухими глазами. Через неделю из дома исчезли все его фотографии, все вещи. Она ничего не объяснила. «Так надо», — и точка.
Он просидел в сарае ещё минут двадцать. Дышать было трудно, будто кто-то раздавил грудную клетку. Потом поднялся и вышел.
Дети — Лёня, восьмилетний Миша и пятилетняя Ася — жались на скамейке у дома. Дина уже стояла у ворот, спиной к участку.
— Подождите!
Она обернулась.
— Стойте, — повторил он, подходя ближе. — Я ошибся. Не увольняйтесь. Останьтесь.
Дина покачала головой. Ветровка на ней была штопаная, сумка — из дешёвого кожзама. Учительница на пенсии, откликнувшаяся на объявление три месяца назад. Никто другой не соглашался на его условия.
— Вы не ошиблись, — сказала она. — Вы всю жизнь слушались голоса своей матери. Даже когда её уже нет в живых.
— И что же мне теперь делать? — вырвалось у него.
— Вспомнить голос отца. Других рецептов не знаю.
Она поставила чемодан на колёсики и взялась за ручку. А потом кивнула в сторону большой лужи, оставшейся после вчерашнего ливня у калитки.
— Дети вас ждут, Константин Дмитриевич. Всю жизнь ждали.
Он стоял на выложенной плиткой дорожке и смотрел на грязную воду в выбоине асфальта. Потом стянул с ног лоферы — ручной пошив, коричневая кожа, тридцать шесть тысяч рублей, — и аккуратно поставил их в сторонку. Закатал брюки до колен. Лёня, раскрыв рот, смотрел на отца. Миша сполз со скамейки. Ася замерла с куклой в обнимку.
Константин сделал шаг. Вода обожгла холодом, грязь чавкнула под ступнёй. Потом ещё шаг. И ещё.
— Пап, ты что… — начал Миша, но Лёня уже бежал к луже, сбрасывая кроссовки на ходу.
Ася вдруг отбросила куклу и побежала следом. Она остановилась у кромки воды и подняла на отца испуганные глаза.
— Ты не ругаешься?
Он покачал головой.
— Нет, маленькая. Не ругаюсь. Я прощения прошу. За то, что так долго не давал вам просто быть детьми.
Через минуту они уже прыгали вчетвером, поднимая фонтаны брызг. Брюки Константина потемнели от воды и глины, рубашка прилипла к спине. Потом Ася поскользнулась и с размаху плюхнулась в лужу — и вместо плача залилась таким звонким смехом, какого в этом доме не слышали никогда.
Дина постояла у ворот ещё немного, а потом тихо, чтобы не заметили, закатила чемодан обратно на веранду. И направилась на кухню — ставить чайник.
На следующий день Константин прикрепил Лёнин рисунок на стену над камином — в гостиной, где раньше висела абстракция за авторством какого-то модного столичного художника. Ландшафтный дизайнер, приехавший для очередного техобслуживания, осторожно уточнил: не пора ли облагородить вон тот участок у забора с большой лужей?
— Нет, — ответил Константин. — Засыплем гравием ровно в тот момент, когда дети перестанут там играть. Надеюсь, это случится ещё не скоро.
А на старый дуб, под которым любил сиживать с гитарой отец, он повесил верёвочные качели.
