Я работаю администратором в небольшой гостинице в Затоке. Уже девять лет. Гостиница из тех, что строили ещё в начале нулевых: два этажа, четырнадцать номеров, на первом — моя каморка, где я и живу с мая по октябрь. Зимой скучно, зато летом — месяц к месяцу не сходится. Я знаю всех постоянных: кто приезжает на две недели с внуками, кто на выходные с любовницей, кто один — просто смотреть на море.
Она заехала в понедельник, седьмого июня. Я сразу заметила: не из наших. Слишком городская. Слишком собранная. Слишком тихая. Взяла номер на втором этаже с балконом и попросила окна на море. Но голос у неё был такой, будто она сама не уверена, хочет ли она этого.
— Вам с видом на пляж или на лиман? — спросила я.
— На море, — ответила она. — Только на море.
Я выдала ключ от одиннадцатого. Она пошла наверх, и я услышала, как стукнули каблуки по деревянной лестнице. Дорогие босоножки, городские. У нас в таких по песку — только мучение, набирают песок и натирают до крови.
На следующий день я увидела её на пляже. Я как раз вышла на террасу с ведром, мыть пластиковые столики. Она шла к воде в тех самых босоножках. Остановилась у самой кромки, сняла их, держала в руке, будто забыв, зачем пришла. Волна подкатилась к пальцам ног. Она отшатнулась.
Тогда я подумала: странная. То ли боится воды, то ли боится себя рядом с водой.
На третий день она снова пошла на пляж. Я как раз меняла ценник на стойке — шезлонг подорожал, сто пятьдесят гривен за день, хозяин велел. Она прошла мимо меня к калитке, и я заметила, что она так же сжимает в руке телефон, как накануне сжимала босоножки. Пальцы побелели.
Я не подглядываю за гостями. Это дурной тон. Но с террасы отеля весь пляж как на ладони. Она села на шезлонг в третьем ряду — мои шезлонги, между прочим. Сидела неподвижно, смотрела вперёд. Я пошла развешивать полотенца на перила, и когда вернулась, её уже не было.
Потом я услышала крик. Сначала подумала — дети. У нас тут всегда кто-то визжит, то в море зовут, то мороженое уронили. Но этот крик был не детский. Я обернулась.
Она бежала. По песку, босиком, спотыкаясь. Я увидела, как она мчится к мужчине, который играл с маленькой девочкой. Они были метрах в тридцати от моей калитки. Мужчина подбрасывал девочку, ловил её, та смеялась. Она замерла перед ним.
Я не слышала, что она говорила. До меня донеслось только одно слово — «Андрей». Или мне показалось. Может, «Роман». Не знаю.
Мужчина обернулся. Он держал девочку на руках. Я видела, как она вцепилась в него, показывала что-то в море, а он смотрел на неё. Потом перевёл глаза на нашу постоялицу. Я стояла слишком далеко, чтобы разглядеть выражение его лица, но я видела, как его плечи не изменились. Никакого узнавания. Он не шагнул к ней. Просто покачал головой. Потом подошла женщина — моложе нашей постоялицы, — встала рядом с ним, взяла девочку за руку. Они что-то сказали друг другу. Наша постоялица ещё постояла, потом развернулась и пошла обратно.
Шла она странно. Прямо, как палка. Не оглядываясь. Песок у неё под ногами скрипел, как стекло.
Калитка хлопнула. Она прошла мимо меня в холл, и я увидела её лицо. Я девять лет работаю с людьми и давно научилась не лезть с вопросами. Но тут не выдержала:
— Вам помочь? Может, воды?
Она остановилась. Посмотрела на меня так, будто я заговорила на чужом языке.
— Я его нашла, — сказала она. — Через три года.
Больше она ничего не объяснила. Поднялась в номер. Дверь закрылась тихо, без стука.
Вечером пришла та женщина с пляжа. Я как раз домывала стаканы у стойки. Она вошла и спросила, в каком номере остановилась «женщина, которая на пляже разговаривала с Романом». Я насторожилась.
— Она вас ждёт?
— Нет, но это важно.
Я позвонила в одиннадцатый. Наша постоялица сняла трубку после третьего гудка. Я сказала, что внизу гостья. Она помолчала, потом ответила: «Пусть поднимется».
Они сидели на балконе одиннадцатого часа два. До меня доносились обрывки, потому что окно кухни как раз под тем балконом, и если встать у раковины, слышно всё слово в слово. Я не специально. Просто посуда была, и мне нужно было её мыть.
— …потеря памяти… — говорила та женщина. — …нашли на берегу… без документов… не помнил даже, как его зовут…
Потом наша постоялица спросила резко:
— И вы не искали его семью?
— Искали. Но не было ни одной зацепки. Ни телефона. Ни портмоне. Только браслет на руке с двумя буквами. «А.К.». Мы думали, может, инициалы. Так и назвали его — Роман. Откуда-то взялось, сами не знаем.
В общем, я всё поняла. В Затоке такие истории не редкость. Море — оно не только лечит, оно и забирает, и возвращает, и шутит зло. Но чтобы настолько — человек жил три года с другой семьёй, не зная, что его по всему побережью искали, — такого у нас не было.
Наша постоялица не плакала. Я бы услышала. Она говорила спокойно, иногда переспрашивала. А когда та женщина ушла, я услышала, как на балконе зажглась зажигалка. Она курила и смотрела на море. Огонёк то вспыхивал, то гас.
На следующий день она спустилась вниз раньше обычного. На ней было белое платье, которое я раньше не видела. И папка в руках. Картонная, с резинкой по бокам.
— Мне нужен нотариус, — сказала она. — И банк. Есть здесь отделение ПриватБанка?
Я объяснила. Нотариус — на Одесской, сразу за рынком. Банк — на Морской, десять минут пешком. Она записала на клочке, который я ей дала, и ушла.
Вернулась через два часа. Папка была уже не такая толстая. Она поднялась к себе, а потом вышла на пляж. Я видела её из окна холла. Она стояла у кромки воды, в том же белом платье, босиком. В одной руке держала телефон. В другой — что-то маленькое, блестящее.
Потом она подняла руку и бросила это в море. Я не сразу поняла, что это. Увидела только короткую вспышку на солнце — и всё. Волна сомкнулась.
Через десять минут она подошла к стойке.
— Я уезжаю, — сказала она. — Спасибо вам.
— Удачно добраться.
Она вышла. Я видела, как она постояла у калитки, глядя на пляж. На том месте у воды, где она бросила кольцо, мужчина с девочкой на плечах шёл к шезлонгам. Та женщина — Юлия, я уже знала её имя — несла сумку с полотенцами. Они остановились у третьего ряда, где накануне сидела наша постоялица. Мужчина снял девочку с плеч и поцеловал её в лоб.
Наша постоялица постояла ещё несколько секунд. Потом повернулась и пошла к остановке.
Она не оглянулась.
А Роман — или Андрей, не знаю, как правильно, — так и не узнал, что в море у него под ногами лежало её золотое обручальное кольцо.
Я стояла на крыльце, смотрела ей вслед и думала, что надо помыть стеклянную дверь. На ней остались отпечатки её пальцев. Мелочь, а видно.
