Ручка оставила на бумаге синюю черту — моя фамилия в графе «претензий не имею». Лариса Степановна подцепила листы двумя пальцами, будто они были из сала. — Вот и слава богу. А то я думала, ты начнёшь сцены закатывать, будешь на алименты намекать.
Я смотрела на Назара. Он сидел в кресле, листал ленту в телефоне, и на его челюсти двигались желваки. Не от вины — от скуки. — Назар, — я даже не узнала свой голос, — пять лет. Ты даже не взглянешь?
Он заблокировал экран. — Олеся, ну хватит. Мама дело говорит. Ты из своего Подзамча всю жизнь и не вылезала. Борщи, скидки в «Сильпо», эти твои джинсы с вытянутыми коленками. Мне перед партнёрами стыдно.
Пётр Михайлович, свекор, хмыкнул из-за ноутбука, не отрываясь от таблиц. Лариса Степановна уже подталкивала меня к двери. — Слышала? Собирай сумки, маршрутка через полчаса. Возвращайся в свою трёхкомнатную, там таким, как ты, самое место.
Я взяла спортивную сумку, с которой пять лет назад поднялась на крыльцо этого дома в Брюховичах. За спиной хлопнула дверь. Соседский пёс, что лежал у калитки, проводил меня зевком.
К маме я добралась на трамвае, потом пешком через дворы. На втором этаже пахло варёной капустой и старым паркетом. Мама поставила передо мной кружку с чабрецом. Я всё рассказала — и разревелась только тогда, когда она села напротив и стала разглаживать клеёнку.
— Значит, выгнали, — она наклонила голову не то себе, не то мне. — Ну, я так и знала. Они же с самого начала нос задирали.
— Мам, я ему верила. Я его после операции месяцами на ноги поднимала, а он…
Мама встала, вышла в комнату и вернулась с жестяной банкой из-под львовского шоколада. Поставила передо мной. — Я обещала твоему отцу молчать, пока тебе не стукнет тридцать. Тебе тридцать один. Время пришло.
Я открыла крышку. Внутри лежали пожелтевшие бумаги реестра, старые договоры, визитка с тиснением. — Отец? Ты же говорила, он был инженером и погиб в аварии.
— Инженером, — мама села, сложив руки на коленях. — Только не простым. Он разработал алгоритмы сжатия данных, на которых начинала компания «ГалСистемы». Умер, когда тебе был год. А перед смертью успел оформить трастовый фонд на твоё имя. Спрятал долю, чтобы партнёры нас не тронули. Там было немного акций и немного денег — но фонд тридцать лет реинвестировал дивиденды. Управляющий банк присылал отчёты раз в год, я их даже не открывала, боялась.
Я вытащила верхний лист. На нём было название компании — той самой, ради которой Назар днями пропадал в офисе, а его отец называл себя «строителем империи».
Всю ночь я не спала. Перечитывала бумаги, крутила визитку. Настольная лампа у кровати отбрасывала на стену тень от абажура. Утром я натянула единственный приличный жакет, оставшийся от прежней жизни, и поехала в центр.
На следующий день я сидела в кабинете адвоката на Галицкой. Святослав, седой тип с запахом трубочного табака, перебрал бумаги. — Ваш отец владел тридцатью пятью процентами через этот фонд. Нотариус нашёл документы фонда при плановой проверке архива три месяца назад и вышел на вашу маму, она передала дело мне. Хорошая новость: доля не сгорела и не размыта, потому что фонд формально числился владельцем всё это время, а управляющий банк исправно платил налоги и реинвестировал дивиденды в консервативные бумаги. За тридцать лет там накопилось около трёхсот сорока миллионов гривен — с учётом роста стоимости самой доли в компании. Плохая новость — тридцать пять процентов это блокирующий, но не контрольный пакет.
— А патенты отца? — я вспомнила слова мамы.
— Срок их действия истёк лет пять назад, юридически это не рычаг, — Святослав покачал головой. — Но это документальное доказательство, что именно ваш отец создал технологию, на которой компания зарабатывает до сих пор. Судьи такое любят цитировать в решениях — работает на общественное мнение и на суд, даже если формальной силы патенты уже не имеют.
— Значит, у меня есть деньги и есть блокирующий пакет. Что дальше?
— Дальше — тяжелее, — Святослав побарабанил пальцами по столу. — Есть ещё один держатель, Григорий Данилович, шестнадцать процентов. Я слышал, что он недоволен дивидендной политикой, но это слухи трёхлетней давности, с тех пор многое могло измениться. Найти его и разговорить — уже ваша работа, не моя. Я по документам вам не помощник в переговорах.
Я сама нашла Григория Даниловича — через реестр акционеров и старого секретаря компании, которая согласилась дать телефон за коробку конфет. Встречу назначили в кафе за оперным театром. Грузный мужчина с сеткой красных сосудов на щеках ковырял штрудель вилкой, разглядывая меня с нескрываемым сомнением.
— Значит, дочка Виктора, — он прищурился. — Я помню твоего отца. Умнейший был мужик. А Пётр всегда умел присасываться к чужим мозгам. Только вот с чего мне тебе верить и продавать долю? Я эту компанию третий год пытаюсь продать втихую, чтобы Пётр не перекупил и не выкинул меня с убытком. Ты хоть понимаешь, во что ввязываешься?
— Я принесла банковскую выписку, — я положила перед ним папку. — И предложение цены выше рыночной на двадцать процентов.
Он долго листал бумаги, звонил кому-то, вышел из-за столика на десять минут. Вернулся хмурый. — Мой юрист говорит, цена хорошая. Но если Пётр узнает раньше времени, что я продаю тебе, а не ему, он попробует меня передавить через суд — у него есть старый договор о преимущественном праве выкупа, я о нём почти забыл. Значит, оформляем всё одним днём, без утечек. Рискнёшь?
Рискнула. Мы назначили нотариуса на субботу, когда офис Петра Михайловича не работал, и я весь день провела как на иголках, ожидая звонка от его юристов. Сделку закрыли за два часа до того, как секретарша компании, по слухам близкая к Ларисе Степановне, могла бы что-то заподозрить.
Той же ночью мне позвонил незнакомый номер. Голос Петра Михайловича — сухой, деловой, без капли прежнего презрения. — Олеся Викторовна. Мне доложили, что вы интересовались долей Григория Даниловича. Мой юрист уже готовит претензию о нарушении преимущественного права выкупа. Советую вам не тратить деньги зря — сделку мы оспорим в суде, и вы останетесь с тридцатью пятью процентами и судебными издержками.
— У вас было тридцать дней на использование этого права после уведомления, — соврала я наугад, лихорадочно вспоминая, что говорил Святослав про сроки. — Уточните у своего юриста дату уведомления, которое Григорий Данилович направил вам ещё в марте.
Пауза. Он явно не ожидал, что уведомление вообще было. — Посмотрим, — бросил он и положил трубку.
Я всю ночь не спала, гадая, блефовала ли я вслепую или действительно нашла брешь. Утром позвонила Святославу — он поднял архив переписки Григория Даниловича и подтвердил: уведомление действительно отправлялось в марте, заказным письмом, Пётр Михайлович просто не потрудился ответить в срок, посчитав это мелочью. Юридически право он упустил сам.
Здание бизнес-центра на Галицкой я присматривала параллельно, ещё до сделки с Григорием Даниловичем: узнала через знакомую риелторшу, что нынешний собственник, пожилой предприниматель, хочет продать актив и уехать к детям за границу, но тянет с ценой. Наличных денег фонда на всю сумму не хватало — я взяла кредит под залог уже принадлежащей мне доли в компании, рискуя, что в случае просрочки банк заберёт часть акций. Эскроу-счёт открыли за неделю до собрания совета директоров.
Утро четверга. Я поднялась на лифте на одиннадцатый этаж бизнес-центра на Галицкой, 45 — того самого здания, которое теперь принадлежало мне вместе с банком-залогодержателем. На мне был чёрный костюм, который я купила накануне в секонд-хенде за семьсот гривен, но сидел он так, будто сшит на заказ. Руки у меня были ледяные, и я весь путь в лифте сжимала папку с документами, чтобы не было видно, как дрожат пальцы. Охранник на входе сверил мою фамилию со списком и пропустил.
В зале совещаний уже сидели: Пётр Михайлович во главе стола, с ним незнакомый мужчина в сером костюме — видимо, тот самый юрист, — Назар с ноутбуком, Лариса Степановна листала журнал. Увидев меня, она захлопнула журнал.
— Ты?! Как ты сюда попала? — она вскочила. — Пётр, это она интересовалась долей Григория, я же говорила!
Пётр Михайлович не смотрел на меня — смотрел на своего юриста, будто ждал от него команды. Тот качнул головой едва заметно, и по этому жесту я поняла: они уже знают, что проиграли по срокам, и пришли не сражаться, а торговаться.
Я подошла к свободному креслу напротив свекра и села. Положила на стол папку — руки уже почти не дрожали. — Здравствуйте, Пётр Михайлович.
— Что за цирк? — он всё же процедил это, хотя в глазах у него было не привычное превосходство, а какая-то загнанная настороженность.
Святослав, стоявший у двери, пустил по столу копии выписок. — Олеся Викторовна вступила в наследство. Фонд её отца владеет тридцатью пятью процентами «ГалСистем». На прошлой неделе она выкупила долю Григория Даниловича — ещё шестнадцать. Итого пятьдесят один процент. Контрольный пакет. Ваша попытка оспорить сделку через преимущественное право не пройдёт — срок вы упустили сами, в марте. И есть готовый иск о неосновательном обогащении по выведенной через подрядчиков прибыли — за последние семь лет.
Пётр Михайлович схватил бумаги, начал вчитываться. Его щёки налились свекольным. — Твой отец… Виктор? Тот самый?
— Тот, на чьих алгоритмах вы построили компанию двадцать с лишним лет назад, — я смотрела прямо в его переносицу, хотя внутри всё сжималось от того, что он вот-вот скажет что-то, на что у меня не будет готового ответа. — А потом двадцать лет выводили прибыль мимо его наследников.
Юрист в сером наклонился к Петру Михайловичу и что-то тихо сказал. Пётр Михайлович закрыл папку. — Хорошо. Что вы предлагаете?
Он не сдался — он отступил, потому что просчитал цифры и понял: суд по иску о неосновательном обогащении вытащит наружу семь лет подрядных схем, и тогда речь пойдёт не о должности, а об уголовном деле.
Назар резко отодвинул кресло и обошёл стол. — Олесенька, — голос у него дрогнул, и я не сразу поняла, что это не игра, — я же правда… я тогда не понимал, что делаю. Пять лет — это не пустой звук, я помню, как ты меня выхаживала. Дай мне шанс объяснить, не здесь, отдельно.
Что-то в его голосе на секунду царапнуло — не любовь, а усталость от того, каким он был со мной когда-то, до этого дома с желчной матерью. Я почти позволила себе задержаться на этом чувстве.
— Не здесь и не отдельно, — сказала я тише, чем собиралась. — Отойди. Ты загораживаешь свет.
Он замер, будто налетел на стеклянную стену, и в его глазах мелькнула настоящая боль — не обида на потерю денег, а что-то более простое и позднее.
Лариса Степановна вцепилась в своё колье. — Что ты собираешься делать? Развалишь компанию? Выкинешь людей на улицу?
— Я не страдаю вашими комплексами, — я открыла ноутбук, хотя пальцы всё ещё подрагивали на клавиатуре. — Люди останутся на своих местах. А вот совет директоров ждёт переформатирование. Пётр Михайлович, вы переходите на должность советника с окладом на семьдесят процентов ниже. Финансовые решения больше не ваши. Либо мы подаём иск и решаем это в суде — выбирайте сами.
— А я? — голос Ларисы Степановны сорвался.
— Ваша должность пиар-директора сокращается. Можете возвращаться в Брюховичи. Надеюсь, там вам будет не очень одиноко.
Я встала — колени всё ещё были ватными. — И да, — я обернулась уже у двери, — здание, в котором мы сейчас находимся, тоже моё, вместе с банком. Сделку закрыли на этой неделе, кредит выплачивать буду ещё лет десять. С первого числа аренда для «ГалСистем» — восемьсот тысяч гривен в месяц. Рыночная ставка.
Где-то за стеной гудела вентиляция, и в наступившей тишине этот гул показался мне оглушительным.
Я вышла в коридор и только у лифта позволила себе прислониться спиной к стене на пару секунд — ноги подкашивались не от торжества, а от того, сколько сил ушло на эти десять дней. Через стекло панорамного окна лился свет. Я достала телефон, набрала банк.
— Подтверждаю перевод. Пятьсot тысяч гривен на счёт образовательного фонда имени Виктора Новака. Цель — стипендии для детей из Подзамча.
Секунда. — Перевод выполнен.
Сумма была небольшой — основные деньги ещё несколько лет будут уходить на выплату кредита за здание, но начать я хотела именно с этого фонда, пусть и с малого. Я убрала телефон. На подоконнике стоял остывший кофе, который принесла секретарша, но я к нему не притронулась. Внизу, у входа в бизнес-центр, я заметила Ларису Степановну. Она стояла под козырьком, нервно набирала мой номер. Я смотрела, как её палец скользит по экрану. Телефон на столе завибрировал. Я не взяла трубку. Просто нажала «сбросить» и пошла к лифту — и только в кабине, оставшись одна, позволила себе ещё раз глубоко вдохнуть, прежде чем двери закрылись.
