Я везла через весь город чертежи нашего будущего дома. Того самого, старого таунхауса в Павловске, который мы купили три года назад, но всё никак не могли отремонтировать. Михаил говорил — давай наймём дизайнера, зачем тебе эта головная боль. Он вообще многое предлагал упростить. А я упёрлась. Хотела сама — каждый угол, каждый выключатель, каждую ручку на двери. Это должно было стать гнездом. Нашим.
В то утро я наконец закончила последний лист. Кухня с выходом на веранду, мастерская на втором этаже, детская — да, я уже нарисовала детскую, хотя мы о детях говорили мельком и как-то неловко. Но в проекте она была. Светлая, с окнами на восток. Я везла ему показать.
Ноябрь в Петербурге — штука серая. Мокрый снег, пробки на Обводном, дворники размазывают грязь по стеклу. Я доехала до их ресторанного холдинга на Васильевском уже затемно. Охрана меня знала — пропустили без звонка. Поднялась на четвёртый этаж. В приёмной никого не было. Зато из кабинета Михаила доносилась музыка. Джаз. Что-то медленное, тягучее.
Дверь была приоткрыта. Я потянула ручку — и увидела.
Он стоял у окна. А перед ним, совсем близко, — Лика. Их новый пиарщик. Молодая, рыжая, с вечно влажными глазами и манерой трогать собеседника за локоть. Сейчас она трогала не локоть. Её ладони лежали у него на груди. Его руки — на её талии. Они целовались.
Не в щёку. Не по-дружески.
Я стояла в дверях, прижимая к себе рулон ватмана, и видела, как она чуть отстранилась и провела пальцами по его подбородку. Тому самому, с ямочкой, которую я целовала каждое утро последние шесть лет.
Михаил открыл глаза. Увидел меня.
— Аня…
Голос у него сел мгновенно. Лика отшатнулась, задела локтем стопку меню, они посыпались на пол. Кто-то из них выключил музыку. Стало тихо.
Я смотрела на мужа. В горле стоял ком, но лицо оставалось каменным. Я вдруг заметила, что на нём рубашка, которую я не помнила. Тёмно-синяя. Новая. Я не покупала ему таких.
— Я видела, — сказала я.
Больше ничего. Развернулась и пошла обратно. По коридору, мимо лифтов, вниз по лестнице — семь пролётов, потому что ждать кабину я бы не выдержала. Он кричал мне вслед. Я не оборачивалась.
Дома я собралась за час. Смешно — шесть лет вместе, а всё нужное уместилось в два чемодана и сумку с документами. Фотографии со стен я снимала трясущимися руками. Нашу свадебную — ту, где мы смеёмся на крыльце ЗАГСа, оба мокрые от дождя, — положила на дно чемодана. Кружку свою забрала. Глупо, да? Но она была моя. Тяжёлая, керамическая, с трещиной на боку.
К полуночи меня уже не было в этой квартире.
Он звонил, конечно. Раз пятьдесят. Писал. Прислал курьера с цветами к маме в Гатчину. Мама вышла на крыльцо, посмотрела на букет и сказала курьеру то, что я просила передать: «Она сказала не искать».
Неделя была как в тумане. Я сняла квартиру в Вологде — подальше от Питера, от общего круга, от всего. Устроилась в архитектурную мастерскую, платили средне, зато никто не задавал вопросов. По вечерам я ревела в подушку, а утром красила ресницы и шла на работу, как будто ничего не случилось.
А потом началась тошнота.
Сначала я списывала на нервы. Потом на испорченный творог. А потом купила тест. Две полоски проявились раньше, чем я успела выйти из ванной. Я сидела на холодном кафеле и пялилась на пластиковую палочку, как дура. «Этого не может быть», — сказала я вслух. И тут же вспомнила ту самую детскую на втором этаже таунхауса. Окна на восток.
Через три недели врач ультразвуковой диагностики поправила очки и уставилась на монитор.
— Так-так-так… А вы знаете, что у вас двойня?
Я засмеялась. Честное слово. Это был истерический смех, но она приняла его за радость.
— Вот и славно, — сказала она, разворачивая ко мне экран. — Смотрите, два сердечка бьются.
Два крошечных пульсирующих огонька.
Четыре года спустя
Вологодский рынок по субботам — это отдельная вселенная. Пахнет медовухой, топлёным молоком и копчёной рыбой. Я толкала тележку между рядами, пока Макар дёргал меня за рукав.
— Мам, можно нам по бублику?
— По маковому, — уточнил Егор с другого боку.
Им по четыре. Они погодки только в свидетельстве о рождении, а по характеру — как огонь и вода. Макар — ураган, светленький, с вечно сбитыми коленками. Егор — спокойный, тёмненький, с моей серьёзностью. И у обоих — его ямочка на подбородке.
— Ладно, — сдалась я. — По одному.
Мы как раз повернули к булочной, когда Макар вдруг вырвал ладонь и понёсся куда-то вперёд.
— Макар! Стой!
Я бросила тележку, схватила Егора за руку и кинулась за мелким. Он петлял между людьми, пока не врезался прямиком в чьи-то ноги. В джинсы. В тёмно-синюю ветровку.
Мужчина наклонился, чтобы подхватить ребёнка, и замер.
Я узнала его сразу. По тому, как он стоял — чуть сутуля плечи. По короткому ёжику, теперь с проседью. По тому, как он смотрел на Макара, а потом поднял глаза и увидел меня. А потом — Егора, которого я держала за руку. Такого же черноволосого, как он сам.
— Аня… — выдохнул Михаил.
К горлу подкатило. Четыре года. Почти полторы тысячи дней. Я думала, что перегорело. Что забылось. Нет. Просто лежало под спудом.
— Мама, этот дядя на нас похож, — громко заявил Макар, с интересом разглядывая его лицо.
Михаил медленно присел на корточки. Смотрел на мальчишек, переводя взгляд с одного на другого. Его глаза заблестели.
— Как их зовут? — спросил он глухо.
— Макар. И Егор.
Он кивнул. Потом ещё раз. Поднялся.
— Аня, можно… нам поговорить? Пожалуйста.
Я смотрела на него — осунувшегося, с седыми висками, в простой ветровке, а не в кашемировом пальто, — и не могла выдавить ни слова. Вокруг галдел рынок, кто-то торговался за петрушку, а я стояла посреди всего этого и понимала: вот он. Момент. Пришёл.
Мы зашли в кафе на соседней улице. Взяли чай, мальчишкам — горячий шоколад. Они сидели за соседним столиком и что-то рисовали на салфетках.
— Ты даже не сказала, — начал он, глядя в чашку.
— Что я должна была сказать? Ты целовался со своей пиарщицей в кабинете. Ты даже не пытался меня остановить по-настоящему. Ты просто позволил мне уйти.
Он поднял голову. В глазах — такая боль, что у меня перехватило горло.
— Аня, я не целовался с ней. Это она меня поцеловала. Я… я застыл. Это длилось секунду. Я уже отталкивал её, когда увидел тебя в двери. Ты не дала мне сказать. Ты исчезла.
— Ты знал, что я ношу в себе наших детей? Четыре года, Миша. Четыре года ты мог найти меня и не нашёл. — Я выдохнула. — Почему ты здесь?
— Я приехал открывать филиал, — тихо сказал он. — В Вологду. Мы давно планировали. — Помолчал. — Я не искал тебя, потому что ты просила не искать. Я думал… я думал, ты меня ненавидишь. Что я всё разрушил. Я продал таунхаус. Продал квартиру. Не мог там находиться.
У меня сжалось сердце. Таунхаус. Проект. Он так и не увидел ту детскую.
— Так ты не… — Он обвёл взглядом мальчишек. — Они родились после?
— Через девять месяцев после того вечера.
Михаил закрыл лицо ладонями. Плечи его вздрогнули. Он дышал тяжело, как человек, который только что вынырнул из-под воды.
— Я хочу их знать, — сказал он, опуская руки. — Если ты позволишь. Я знаю, что не имею права. Но я хочу.
Я смотрела на него долго. За окном падал мокрый снег, совсем как тогда, в ноябре. За соседним столиком Егор аккуратно выводил на салфетке букву «М», а Макар уже изрисовал свою и тянулся за новой.
И впервые за четыре года я подумала — а что, если у этой истории всё-таки может быть продолжение?
— Мне нужно время, — сказала я.
Он кивнул. Понимающе. Без нажима.
На следующий день он пришёл к нам домой. Нет — не так. На следующий день он стоял на нашем крыльце с двумя маленькими коробками в руках. В одной был конструктор для Макара, во второй — альбом для рисования для Егора.
Он не пытался купить их любовь дорогими подарками. Не давил. Просто сидел на полу и собирал с ними космодром, пока я делала чай.
— Дядя Миша, — деловито сказал Макар, вручая ему пластмассовую ракету. — А вы к нам ещё придёте?
Михаил посмотрел на меня. Я пожала плечами.
— Приду, — сказал он. — Если мама разрешит.
Мы не простили друг друга за один день. Не бросились в объятия, не перечеркнули четыре года разлуки одной ночью откровений. Всё было гораздо сложнее и проще одновременно. Он приехал в Вологду снова через месяц — уже не по работе. Мы гуляли с мальчишками по набережной, кормили уток, спорили о том, в какую школу их отдать. Постепенно, по кусочкам, мы собирали то, что казалось навсегда разбитым.
Однажды вечером, когда дети уже спали, он сказал:
— Я нашёл покупателя на таунхаус. Но ещё не продал. Хотел спросить у тебя.
— О чём?
— О проекте. Ты же его рисовала. Может… ещё не поздно?
Я достала с антресолей тот самый рулон ватмана. Пожелтевший, с затёртыми краями. Развернула на кухонном столе. Детская с окнами на восток. Кухня с выходом на веранду.
Он смотрел на чертёж и молчал.
— Ты всё это время хранила его.
— Ну да, — сказала я просто.
Той ночью мы сидели допоздна, склонившись над старым проектом. Обсуждали планировку, спорили о цвете стен в гостиной, смеялись над пометками, которые я делала четыре года назад. В какой-то момент я поймала себя на мысли, что мы впервые за долгое время говорим не о прошлом, а о том, что будет дальше.
Утром Макар и Егор обнаружили на столе альбомный лист, на котором детская рука — отцовский почерк — вывела большими буквами: «Дом на набережной. Начинаем строить».
Через два месяца я стояла на пороге нашего таунхауса в Павловске. В руке — та самая керамическая кружка с трещиной на боку. В другой — ладонь Михаила.
Из дома доносился топот. Двое мальчишек обживали свои новые комнаты — те самые, с окнами на восток.
