Валентина Петровна пересчитала мятые купюры в третий раз и одними губами прошептала в тишину кухни:
— Восемь четыреста… Должно хватить.
В ту же секунду в дверь забарабанили — громко, требовательно, с каким-то отчаянием. Старушка вздрогнула, сунула деньги под скатерть и засеменила в прихожую. Щёлкнул замок. Она распахнула дверь и замерла, забыв, как дышать. На пороге, с перекошенной от усталости улыбкой, стояла её дочь.
А началось всё тремя днями раньше.
Семилетний Максим уже две недели перед сном зачёркивал числа в самодельном календарике. Листок был приколот над его кроватью, и каждое утро мальчик бежал к нему раньше, чем умываться. В старом клетчатом рюкзачке, с которым он когда-то ходил в садик, теперь лежало сокровище: махровое полотенце с Губкой Бобом, красный игрушечный жигулёнок и ракушка, слепленная из пластилина, — её он мечтал обменять на настоящую.
— Ба, а море и ночью шумит? — спросил Максим, глядя на календарь.
Валентина Петровна улыбнулась, но внутри всё сжалось. Она месила тесто на пирожки и через дверной проём видела, как внук снова сидит у калитки и всматривается в дорогу. Соседка тётя Галя окликнула его:
— Максимка, ты чего там караулишь?
— Мы на море скоро поедем! С мамой, — ответил он, поправив лямку рюкзачка.
Старушка знала цену обещаниям людей, которые живут за тысячу километров. Её дочь Аня уже четыре года работала в Москве сиделкой у одной капризной старухи, бывшей профессорской вдовы. Каждое воскресенье — видеозвонок, и каждое воскресенье одно и то же:
— Максимка, солнышко, я приеду. Обязательно. И мы увидим море вместе. Вот честное слово.
Телефон зазвонил, когда солнце уже садилось. На экране высветилось: «Аня». Валентина Петровна торопливо смахнула муку с пальцев и нажала «принять». В трубке было тихо, только частое дыхание.
— Мам… прости… я не смогу, — голос дочери срывался. — Если я сейчас уеду, она меня уволит. Мне просто не на что будет жить. Она совсем не встаёт, я одна при ней, понимаешь? Ещё месяц, и я обязательно…
Валентина Петровна медленно опустилась на табурет. Во рту пересохло.
— А как же Максим? — только и выдавила она.
Ответа не было, только гудки. Максим уже стоял рядом, прижимая рюкзак к груди.
— Это мама? Когда она приедет?
Бабушка молчала так долго, что мальчик всё понял сам.
— Поездки не будет, внучек, — прошелестела она, не в силах поднять глаза.
Максим ничего не сказал. Только сжал лямки так, что побелели костяшки, развернулся и ушёл в свою комнату. Поздно вечером Валентина Петровна стояла под дверью и слышала, как он шепчет в подушку:
— Ты же обещала… зачем ты обещала…
А наутро она достала с верхней полки шкафа старый носовой платок. Развязала узелок, высыпала на колени сбережения — всё, что откладывала два года с мизерной пенсии и редких подработок. Пересчитала, поджала губы, снова пересчитала.
— Восемь сорок… Должно хватить, — выдохнула она себе под нос. И вот тогда раздался стук.
Теперь Валентина Петровна стояла в дверях и не могла произнести ни звука. Аня, её тридцатилетняя дочь, всегда холёная и строгая, сейчас выглядела так, будто её вытрясли из попутной фуры. Волосы сбиты в пучок, под глазами синяки, в руках дорожная сумка, с которой она когда-то уезжала.
— Мам… пусти. Я пешком от трассы шла. Пропади она пропадом, та работа.
Старушка отступила. Аня вошла, бросила сумку и опустилась прямо на пол в коридоре, привалившись спиной к стене.
— Уволилась? Или уволили? — Валентина Петровна присела рядом.
— Какая разница. Я сутки в автобусе тряслась и знала одно: если не сейчас, то уже никогда. Где Максимка?
Он сам появился из-за двери — заспанный, в пижаме с машинками, босой. Увидел мать и застыл.
— Мама… Ты правда? А то я больше не верю.
Аня заплакала. Громко, навзрыд, как в детстве. Шагнула к сыну, рухнула на колени и стиснула его вместе с дурацким рюкзачком, который он так и не снял.
— Прости, зайка. Прости меня. Сейчас. Сегодня. Ты собрал вещи? Мы едем. Поезд через час сорок. Я билеты купила, пока в такси ехала от автовокзала.
Валентина Петровна охнула и метнулась на кухню за отложенными деньгами, но Аня перехватила её руку.
— Ма, не надо твоих. Я с последней зарплаты. Ты с нами. Быстро, собирайтесь.
За следующие сорок минут квартира превратилась в вокзальный зал ожидания. Бабушка кидала в сумку вещи, путаясь в пакетах, Максим перетряхивал рюкзак — вытащил пластилиновую ракушку и переложил в карман шорт. Аня вызвала такси и то и дело поглядывала на часы. До вокзала летели с ветерком, водитель подозрительно косился на странную компанию с взъерошенным ребёнком. На перрон выскочили, когда поезд «Тверь — Адлер» уже дал первый гудок. Проводница кричала им: «Скорее!» Аня подхватила Максима, бабушка засеменила следом. Они влетели в вагон, и двери с шипением закрылись за спиной.
В купе Максим долго не мог отдышаться, прижавшись лбом к холодному стеклу. За окном мелькали огни дачных посёлков. Аня сидела рядом и молча гладила его по голове. Валентина Петровна, устроившись на нижней полке, молча перебирала чётки — просто чтобы чем-то занять руки, а пара слезинок всё равно скатилась по морщинам. Мальчик вдруг достал из кармана пластилиновый комочек с кривыми краями, когда-то бывший ракушкой.
— Ма, а мы найдём настоящую?
Аня заглянула в его глаза, полные надежды, и кивнула:
— Обязательно. И не одну. Но первую ты поднимешь сам. Договорились?
— Договорились.
На рассвете море ударило в глаза синевой. Максим стоял на кромке прибоя, мокрые шорты закатаны до бёдер. Волна лизнула его пятки и выплюнула на песок маленькую, но совершенно настоящую ракушку с перламутровой щёлочкой. Он схватил её, зажал в кулаке и обернулся к матери с бабушкой, которые сидели на перевёрнутой лодке. Крикнул так, что чайки шарахнулись:
— Смотрите! Я же говорил!
Аня улыбнулась, а Валентина Петровна незаметно вытерла глаза уголком платка. Всё получилось. И даже на билеты хватило.
