Как Ронит Левин десять лет не ездила на море
– Отменяем Эйлат. Завтра мама приезжает, – сказал Дорон, не поднимая глаз от телефона.
Я стояла в спальне, в руках – новый купальник, бирка ещё не срезана. Первый за десять лет.
– Как отменяем? Билеты куплены. Без возврата. Три тысячи семьсот шекелей, Дорон.
Он потёр переносицу и сел на край кровати. Так он делал каждый раз, когда разговор шёл не туда, куда ему хотелось.
– А что я сделаю? Она уже взяла билет на автобус. Послезавтра будет здесь. Не скажу же ей – разворачивайся.
Десять лет мы женаты. И за десять лет я ни разу не была в отпуске. Ни на Мёртвом море, ни в Эйлате, ни даже на выходные в Тверию. Первый год – медовый месяц в Нетании, три дня, потому что Мирьям позвонила и сказала, что у неё давление. Мы вернулись. Давление оказалось сто тридцать на восемьдесят – рабочее для её возраста. Я знаю точно, я фармацевт, вижу такие цифры в рецептах каждый день.
С тех пор – ни одной поездки. Каждый раз, когда мы планировали отдых, появлялась Мирьям. Пятый раз за десять лет. Как по расписанию.
– Дорон, – я села рядом, стараясь говорить спокойно. – Мы копили на эту поездку пять месяцев. Я брала дополнительные смены в аптеке, по двенадцать часов. Ты видел, в каком я приходила состоянии.
– Вижу, – он всё ещё смотрел в телефон. – Но мама важнее.
– Важнее чего? – спросила я.
– Важнее моря, Ронит. Ей семьдесят шесть. Ты не понимаешь?
Я понимала. Понимала, что Мирьям живёт в Холоне, в своей трёхкомнатной квартире, с соседкой Ривкой, которая заходит к ней каждый день. Что она сама ходит на рынок Кармель, сама носит пакеты, сама готовит на Рош ха-Шана целый стол. И что каждый её «приезд» начинается с одного и того же звонка: «Дорончик, я соскучилась, приеду на недельку». Неделя растягивалась на две. Потом на три.
– Я не буду отменять, – сказала я. – Поезжай сам, встречай маму. А я полечу.
Дорон поднял голову, как будто я предложила что-то непристойное.
– Куда ты полетишь? Одна?
– С Майей.
– Нет. Мы семья. Или вместе, или никак.
И я сдалась. В пятый раз. Убрала купальник в шкаф, закрыла чемодан. Три тысячи семьсот шекелей сгорели.
Через два дня в дверях стояла Мирьям с тяжёлой клетчатой сумкой и банкой домашних огурцов.
– Ну, показывайте, что тут у вас, – сказала она, оглядывая прихожую. – Обои-то пора поменять. Дорон, ты совсем за квартирой не следишь?
Мирьям прожила у нас три недели. За первые два дня она переставила всё на кухне. Кастрюли – в другой шкаф. Специи – на другую полку. Разделочные доски – под мойку, «так гигиеничнее». Я приходила с работы в квартиру, где ничего не могла найти.
– Мирьям, – сказала я на третий день, открывая шкаф в поисках сковородки. – Я привыкла к определённому порядку. Мне удобнее, когда всё на своих местах.
Она посмотрела на меня поверх очков.
– Ты, Ронит, привыкла к бардаку. Это не порядок, это хаос.
– Мне так удобно, – сказала я.
– А мне – нет. И Дорону тоже. Правда, Дорон?
Дорон сидел за столом с телефоном и молчал. Плечи ссутулились, как всегда, когда мать обращалась к нему.
– Ну ладно, мам, – сказал он.
На пятый день Мирьям взялась за занавески. Я купила их год назад – льняные, горчичного цвета, подбирала две недели под обивку кресла. Семьсот шекелей. Прихожу с работы – занавески лежат на кресле, свёрнутые. На окнах – белый тюль, который Мирьям привезла с собой.
– Это что? – спросила я.
– Это нормальные занавески, – сказала она, постукивая пальцем по столу. – А не тряпки. Горчичный – это цвет для больницы, не для дома.
Я молчала три секунды. Потом снова повесила свои занавески. Руки не дрожали.
– Что ты делаешь? – голос Мирьям стал ниже.
– Вешаю свои занавески, – сказала я. – Это мой дом.
Тишина продержалась секунд пять. Потом Мирьям вышла из комнаты, и я услышала, как в коридоре она звонит сыну: «Дорон, твоя жена мне грубит».
Дорон вернулся с работы раньше обычного. Дверь хлопнула так, что Майя в своей комнате вздрогнула.
– Что ты устроила? – спросил он с порога.
– Повесила свои занавески.
– Мама расстроена! Она старалась для нас, а ты даже спасибо не сказала!
Я посмотрела на него. При матери он сутулился. При мне – расправлял плечи.
– Я сказала спасибо за огурцы. Но занавески в своём доме выбираю я.
– Это НАШ дом!
– Тогда почему решения принимает твоя мама?
Вечером Майя подошла ко мне на кухне с учебником в руках, будто зашла за водой.
– Мам, – сказала она. – Он ей звонит каждый раз. Перед каждым отпуском. Я слышала.
Я поставила чайник на плиту и стояла, слушая, как закипает вода. Значит, не случайность. Пять раз подряд – это система.
Я достала телефон и посчитала. Медовый месяц – путёвка на троих, пять тысяч шекелей. Второй раз – Кипр, два года назад, девять тысяч. Третий – Цфат, прошлой весной, две тысячи. Четвёртый – прошлогодний Эйлат, четыре тысячи. Пятый – эти три семьсот. Двадцать три тысячи семьсот шекелей за десять лет. Все сгорели. А Дорон за это время два раза возил мать на воды в Тверию – на общие деньги.
Через месяц после отъезда Мирьям я позвала подругу на ужин. Шира работала со мной в аптеке в Бат-Яме, мы знали друг друга девять лет. Дорон ушёл к приятелю смотреть футбол, Майя сидела у себя.
– Ну как ты? Куда летом? – спросила Шира.
– Никуда, – сказала я и улыбнулась.
– Опять?
– Опять.
В дверь позвонили. На пороге – Мирьям с сумкой.
– Дорон сказал, заезжай, ты одна дома, – сказала она. – Решила навестить. А то давно не виделись.
Месяц прошёл. И это «давно».
Она села за стол, я налила ей чай. Минут десять разговор шёл нормально. Потом Шира спросила:
– А вы путешествуете, Мирьям?
– А то! Дорон меня в Тверию возил, два раза. Грязевые ванны, массаж, горы! А ты, Ронит, где была в последнее время? Вообще никуда? Молодая, здоровая, а не ездишь. Дорон предлагает – ты отказываешься. Сама виновата.
Шира посмотрела на меня, сжав губы.
– Ронит не ездит не потому, что не хочет, – сказала Шира.
– А почему же?
Я ответила сама.
– Потому что каждый раз, когда мы покупаем билеты, вы приезжаете, – сказала я ровным голосом. – Пять раз за десять лет. Медовый месяц, Кипр, Цфат, Эйлат, теперь это. Двадцать три тысячи семьсот шекелей. Я посчитала.
Мирьям перестала стучать пальцем по столу.
– Ты что несёшь?
– Называю цифры. Не претензии. Цифры.
Шира встала, сказала, что ей пора. Когда я вернулась на кухню, Мирьям уже звонила Дорону.
Через двадцать минут он влетел в квартиру.
– Ты зачем маму при посторонних позоришь?
– Я не позорила. Я назвала суммы.
– Мам, – Дорон потёр переносицу.
– Она должна извиниться, – отрезала Мирьям.
– Ронит, извинись перед мамой.
Я сняла очки, протёрла их краем кофты.
– Нет. Не буду.
– Тогда я поеду к маме. Пока ты не придёшь в себя.
– Хорошо, – ответила я.
Он ждал другого ответа. Взял куртку и вышел. Мирьям ушла за ним, оставив сумку с огурцами в прихожей.
Он вернулся через три дня. Без извинений, без разговора. Просто пришёл, повесил куртку, сел ужинать. Но ещё через неделю начал говорить со мной короткими фразами. «Ужин готов?», «Где рубашка?». Наказывал меня молчанием за то, что я не извинилась.
А я начала откладывать деньги. На отдельный счёт в банке Discount, о котором он не знал.
Год прошёл быстро. Майе исполнилось шестнадцать, я сама оформила ей паспорт. Дорон подписал согласие, даже не спросив зачем – ему было всё равно, пока мать не звонила.
В мае я купила билеты. Двое – я и Майя. Санторини, девять ночей. Оплатила со своего счёта – я откладывала по тысяче девятьсот шекелей в месяц, за год набралось достаточно. Билеты взяла с возможностью возврата. На этот раз я учла опыт.
И сказала Дорону:
– Давай поедем все вместе в июне, я нашла хороший вариант.
Он посмотрел так, будто я заговорила на другом языке. Потом кивнул:
– Ладно. Попробуем.
Я собирала чемоданы две недели. Купила Майе новые сандалии и шляпу. Себе – крем от солнца, со скидкой для сотрудников аптеки.
За четыре дня до вылета Дорон пришёл с работы позже обычного. Сел за стол, положил телефон экраном вниз. Я уже знала этот жест – значит, звонил матери.
– Ронит, – начал он. Я почувствовала, как сжались пальцы. – Мама едет. Нужно встретить.
– Когда?
– Послезавтра.
Два дня до вылета.
– Дорон. Ты ей позвонил и рассказал, что мы летим?
Он отвёл глаза. Потёр переносицу. Так. Позвонил. Как пять раз до этого.
– Она соскучилась. Ей семьдесят семь в этом году.
– Семьдесят шесть, – поправила я. – В ноябре будет семьдесят семь.
– Какая разница. Мама одна. Море никуда не денется.
И тут я вспомнила. Все десять лет. Каждое «море никуда не денется». Каждый купальник с биркой. Каждый чемодан, который я собирала и разбирала обратно. Двадцать три тысячи семьсот шекелей. Пять сорванных поездок. Двенадцатичасовые смены, от которых трескалась кожа на руках.
– Хорошо, – сказала я.
Дорон выдохнул, расслабился. Подумал, что я снова сдалась.
– Вот и умница, – сказал он. – Я маме перезвоню, скажу про постельное бельё.
Я кивнула, вышла из кухни, зашла в комнату Майи.
– Собирайся. Мы летим послезавтра.
– Мам, он же сказал…
– Я знаю, что он сказал. Собирай чемодан. Паспорт у меня.
Майя смотрела на меня секунды три. Потом улыбнулась – впервые за месяц – и полезла за рюкзаком.
Я вернулась на кухню. Дорон сидел за столом, уже обсуждая с матерью, какое постельное бельё ей привезти.
– Дорон. Я не отменяю билеты.
Он поднял голову.
– В смысле?
– В прямом. Я лечу с Майей. Ты остаёшься, встречаешь маму.
Телефон замолчал. Мирьям на том конце, видимо, тоже притихла.
– Ты серьёзно?
– Десять лет, Дорон. Десять лет я не была в отпуске. Пять раз мы теряли деньги. Я работаю шесть дней в неделю по двенадцать часов, у меня трескаются руки от антисептика. Мне сорок девять лет. Я хочу увидеть море.
– А мама? Что я ей скажу?
– Скажи, что твоя жена поехала отдыхать. Впервые за десять лет.
Он встал, стул скрипнул по полу.
– Ронит, если ты поедешь – это неуважение. К моей матери. Ко мне.
– А пять отменённых отпусков – это уважение ко мне?
Он не ответил. Из динамика телефона донёсся голос Мирьям: «Дорон! Что там? Что она говорит?»
Ночь я не спала. Проверяла документы – два паспорта, бронирование отеля, страховку, трансфер. Всё было оплачено заранее.
Утром я написала записку на листке из блокнота: «Дорон, мы с Майей улетели. Вернёмся через девять дней. Встречай маму. Нам нужен этот отпуск. Ронит». Положила записку на кухонный стол рядом с его чашкой, взяла два чемодана, разбудила Майю, вызвала такси.
– Поехали, – сказала я дочери.
В такси Майя молчала минут пять, потом спросила:
– Мам, а он будет злиться?
– Будет.
– И что?
Я смотрела в окно. Утренний Тель-Авив плыл мимо – серый, обычный. Через четыре часа я увижу море. Впервые за десять лет.
– И ничего, – ответила я.
В аэропорту Бен-Гурион я выключила телефон. Включила уже в самолёте, когда мы набрали высоту. Четырнадцать пропущенных от Дорона. Три сообщения от Мирьям: «Ронит, что ты творишь?», «Верни ребёнка!», «Я этого так не оставлю!».
Я убрала телефон в сумку. Майя рядом читала книгу. За иллюминатором были облака. Море оказалось тёплым.
Прошло три недели. Мы с Майей вернулись загорелые. В холодильнике стояли банки с огурцами – Мирьям привезла. На столе лежала моя записка, та самая. Дорон её не убрал.
Он сидел в гостиной, когда мы вошли. Посмотрел на нас и ничего не сказал. Встал и ушёл в спальню. Дверь закрылась.
С тех пор он спит на диване в гостиной. Разговаривает со мной через Майю: «Скажи маме, что я на работе», «Спроси у мамы, где квитанция».
Мирьям звонит каждый вечер. Майя говорит, что слышит через стену: «Дорончик, она тебя не уважает. Это не жена, это наказание».
А я сплю спокойно. Впервые за десять лет. На тумбочке у кровати лежит морская ракушка, которую Майя нашла на пляже в Санторини. Я ещё не решила, стану ли закрывать тот отдельный счёт в Discount или оставлю его — на следующий отпуск, уже без записок и без разрешений.
